Первая серия…
Вторая серия…
Третья серия…

Итак, мои маленькие друзья, настало время перевернуть последнюю страницу шедевра.

Цементный завод. Ночь. Страшно кричит тропическая птица. Уцелевшие урки, возглавляемые Серпенем, хотят бежать, но Серпень непреклонен. Называя своих коллег "мужиками", он заявляет, что замочит Панина в начале боя. Тогда и сбегут. Соколов все это подслушивает и привлекает к себе внимание аудитории. «Я», – говорит он, – «немецкий офицер». «Не пори херню, краском», – отвечают ему негодяи. Тогда Соколов рассказывает уркам, что они Schweine, и те сразу заявляют, что в губы целовать его не будут. Заинтересованные стороны быстро находят общий язык.

Редникова и Панин все еще в койке. Редникова спрашивает Панина, с чего он взъелся на Соколова. «Ты был один сильный мужчина, теперь вас двое, должны подраться». Панин понимает, что теперь учителка хочет дать и Соколову, и начинает одеваться. До Редниковой доходит, что она что-то не то ляпнула. Она пускает дежурную слезу и снова начинает феминистско-пацифистский бред. Только на этот раз вцепляется не в голую Александрову, а в одетого Панина, у которого на бесстрастном лице застыл вопрос: «ну зачем я эту дуру с собой взял…» Панин успокаивает Редникову (ударом в голову) поцелуем в щечку и рассовывает за пояс два ТТ. Сдается мне, только ганста-шутингом дело не обойдется.

Гламурный боец с Александровой сидят в машине. Тот явно хочет ее трахнуть, но стесняется. Посему говорит какую-то хрень. Александрова тактично обращает его внимание на сей факт и сама лезет целоваться. Дело идет к молодежному факу, но тут к машине подходит Панин, который, между прочим, наебся как паук и обламывает тинейджерам всю малину. Но не тут-то было. Зрители такого подхода не поймут. Поэтому Александрова тащит гламурного красноармейца к себе в вагон. Далее следует чувственная и романтичная эротическая сцена.

(Представил диалог на съемочной площадке:

– Маша, делай вид, что у тебя это в первый раз!

– Не могу – у него изо рта вашей спермой пахнет!

– Ну не рассчитал я, извини. Думай о Домогарове!

– Да не живу я с ним больше!

– Ну, думай о том, с кем живешь!

– Я с мамой живууууу!)

Поцелуй в диафрагму.

Утро. 6 часов. На цементный завод приезжают парашютисты. Они занимают позицию в дровах и вызывают авиацию. Понятное дело, никто в бронепоезде не слышит звука, заехавшего на цементный завод БТР-40 и ГАЗ-51, потому Панин греется на солнышке. Через три часа он должен быть на мосту. Тут прилетают Штуки и бомбят. Редникова застряла на одной из бронеплощадок. Дверь заклинило. Пока Соколов хреначит по двери железякой, Панин лезет за Редниковой через драп-люк. Женщина спасена, но отношения Соколова и Панина совсем испортились. Бронепоезд удается вывести из укрытия, тем более что самолеты кончаются. Парашютисты не учли опыт третьей серии, снова сгрудились толпой и были расхерачены из пушек и пулеметов.

Машинист говорит Панину: «Ты знаешь, что такое вести тяжелый состав в гору – все сцепки порвать можно!»

А Леня уже находится рядом с мостом. Он с какой-то гордостью сообщает, что связь со штабом прервана, снабжение нарушено, от частей ничего не осталось, патронов – по три на бойца. Через час поезд должен штурмовать мостовое укрепление, а если этого не случится, штурмовать их придется нам самим. А Панин с Сявкой беседуют о Зелибабе. Потом Панин советует Сявке, как впередсмотрящему, внимательно следить за происходящим. Ужас в том, что Сявка сидит на последней платформе. Что это – шутка создателей или таки все???

– Ну, с Богом, – говорит Панин Соколову.

– А я в Бога не верю. Я верю в силу созревающих колосьев, верю в крестьянина, пашущего землю, верю в предков этого крестьянина.

– Ага, разберемся, – отвечает Панин, подавляя приступ рвоты. А зря. Поскольку Соколов только что изложил суть концепции Blut und Boden, его нужно вязать и волочь в хозблок. Впрочем, пройдя в паровоз к друзьям, Панин выражает озабоченность взглядами старшего лейтенанта. Редникова и Александрова щипают корпию.

Позиции корпуса у моста. Ездят машины, ходят беженцы, радист сидит у радиостанции. Вероятно, ищет связь. Леня сидит на недурно оборудованном КП. В бинокль оттуда можно даже разглядеть знаки различия на немцах, суетящихся на мосту.

Сявка по-прежнему сидит на последней платформе. К нему подходит Соколов. – Превед, кросавчег, кагдила? – спрашивает Сявка. – У меня хорошо, а у тебя – нет, обрезанный, – отвечает радостно Соколов. – Ну, обрезанный. – Еврей? – Ну, еврей, а какая разница? – Для меня – есть, – говорит Соколов и втыкает Сявке финку в пузо, приговаривая scheiss Jude. Затем, берет ТТ и вместе с урками начинает проход по бронепоезду. С воплями: "Всем лечь на пол, бронепоезд захвачен солдатами первого рейхсмахта".

В этот момент Леня, не дождавшийся бронепоезда, приказывает штурмовать мост. Немцам устраивают хьюман вэйв с красным знаменем. Враг удачно отстреливается из всего, что стреляет. – Черт! – говорит Леня. А нехуй было ночью радио на всю громкость крутить.

До Панина вдруг доходит про Блют унд боден. Он отправляет гламурного красноармейца охранять дам, а сам решает идти разбираться с опухшим Соколовым. Панин говорит машинисту: дойдешь до моста – прицельный огонь. Вероятно, артсистемы управляются из паровоза.

Соколов приходит с урками в паровоз. Там никого нету. Пара выстрелов по углю в тендере, и из-под брезента выползает раненный машинист. Диверсант оставляет в паровозе урку, а сам идет искать Панина. Урка тут же решает идти к бабам в медчасть.

Соколов и Панин на крыше бепо. Панин спрыгивает вниз и мочит урок. Урка, оставленный в паровозе, похотливо врывается в санчасть и начинает биться с гламурным красноармейцем. Александрова отправляет Редникову искать Панина, которого как раз аццки пиздит Соколов. Но на бронеплощадку уже из последних сил заползает Сявка. Он мочит из ТТ очнувшегося Серпеня, который не знает точно, кого ему убить – комбрига или лейтенанта. Соколов добегает до хозблока и прячется в помидорах. Он нападает на Панина, валит его на пол и стреляет из ТТ. Но ТТ-то у него китайский!!! В общем, осечка!!! Посему, он просто начинает продолжать аццки пиздить Панина. В момент, когда в хозблок вбегает Редникова, оба симпатичных мужчины вылетают из бронепоезда, не разжимая объятий. Сявка грузит красноармейцев на тему, как противно помирать, в медпункте урка делает из гламурного красноармейца негламурного. Александрова ползет к Нагану, валяющемуся на полу. Выстрел, урка падает, Александрова в истерике. Гламур на красноармейце почти не пострадал.

Соколов с Паниным пиздятся среди по-июльски осенних трав. Панин показывает знание борьбы баритсу, но Соколов убегает от него в какой-то тоннель.

Редникова пытается остановить бепо, но машинист отказывается обсуждать приказы руководства.

Соколов добегает до показательного хутора с часовней. Лезет на второй этаж какого-то сарая, пренебрегая сельхозинвентарем. Панин следует за ним. Соколов набрасывается на него сзади, ломает об комкора лопату, разбивает его головой горшки.

Поезд врывается на мост, гвоздит по плотному стаду немцев.

Панин пиздит Соколова по методике Зидана (должен сказать, драка очень неплохо поставлена), потом начинает крушить его большим пестиком, но Соколов, падла, живучий, сука. Не иначе, в клинике шарите ему обмазали позвоночник циммеритом и экранировали ребра пластинами из круповской стали. Он, окровавленный, встает и с грацией сильно поврежденного Терминатора двигается на Панина…

Леня, тем временем, выводит свою толпу вместе с беженцами. Очень порадовал дедушка в немецкой кепке обр. 1943 г. Редникова у бепо рыдает на предмет того, как не везет ей с мужиками, но тут гламурный красноармеец указывает ей на бредущего среди беженцев Панина. Сявку, оказывается, не замочили для приличия – несут на носилочках в позе эмбриона лежащего.

Голос за кадром:

Панин дошел до Праги. Там и лежит (непонятно, в каком качестве. Встретился он с Леней или нет, так и осталось неизвестным).

Как сложилась судьба Редниковой неизвестно (правильно, нехрен сценаристу заморачиваться).

Гл. красноармеец и Александрова остались живы.

Сявка погиб через девять дней.

А машинист Фадеев до мая 1947 так и водил бронепоезда.

Вывод: КГ/АМ. Зачот только Андрею Соколову.