Эра: 1992 Отмотав несколько военно-кафедральных семестров, мы были готовы к финальному испытанию. Счастливчики продолжали вкушать радости летних каникул. Мы же, оболванившись в парикмахерских почти под самый ноль, прервали приятную расслабуху и прибыли в назначенное время «Ч» и место «Ж» (в смысле, к стенам до боли родной военной кафедры)…

Разруха, свирепствующая в стране, раздербанивала и армию. С «невыразимой горечью» мы выслушивали объяснение нашего полковника, что средств на проведение нормальных сборов, к сожалению, нет. Поэтому утром мы будем приходить, в обед выходить обедать за свой счёт, а вечером – по домам.

Что поделаешь. С едой в Минобороны действительно была напряжёнка. Будущие капиталисты наживали свой первоначальный тушёночный капитал (те, что сейчас подъезжают ко Дню Победы на «роллс-ройсах» и под звуки военного оркестра дарят ветеранам войны праздничные сникерсы).

Так вот, стоим мы, галдим, находясь под впечатлениями от каникул (хотя и сокращённых). Все такие отдохнувшие, бодрые, задорные. Энергия кипит, гормоны бурлят. А стоять, по идее, желательно – по стойке смирно. Многие помнят военный боян: «Если вам не нравятся такие сборы, мы вам устроим более другие». У нас было примерно то же самое. Огорчённый полковник (завкафедрой) заставлял строиться заново не менее трёх раз, сотрясал воздух пудовыми кулачищами и обещал «завтра же отправить весь этот сброд в войска». Но как можно было верить «этому солдафону»? Ведь ребята из передачи «Взгляд» рассказали нам всю правду: «никакая армия и милиция при демократии не нужна, скоро у всех будут личные бордели и акции с 400 процентами годовых». В общем, товарищ… господин полковник, скажите спасибо, что мы вообще пришли. Совсем тут обнаглели: за забором демократия, а они голос повышают.

Толкаясь и гогоча, мы пошли получать военную форму – ещё пока неискоренённый пережиток тоталитаризма, глушивший яркую индивидуальность…

Курсантус ординарус

Форму выдали новую, неношеную. Хэбэ, сапоги с портянками, ремень, подворотничок (одна штука), пилотка (в изначальном понимании этого слова). В армии, конечно, сразу пришли бы дедушки и поменяли форму на более удобную и разношенную, а тут – ходи в новой и жёсткой, как дурак. Чтобы выделиться из серой толпы, индивидуальные личности (ну, и я, в том числе) немедленно нацепили разнообразные значки. А что, срывать-то их никому не позволительно – свобода самовыражения. И не срывали. А как же – телепередачу «Взгляд» офицеры тоже смотрели.

Маршировали прямо по городу. Из опознавательных знаков только звёздочки на пилотках и значки (а-ля «Реформе цен – гласность»). Население, памятуя недавний август 91-го, паниковало. В местечковых газетах демократы изобличали «военщину, которая снова замышляет раздавить свободу своими гадкими танками».

Перед уходом домой форму нам настоятельно рекомендовали снять. Ну, мало ли – время неспокойное, либералы за каждым углом могут поджидать. Но снимали не все. Хотелось же показать «этим гражданским»! Пусть посмотрят на бесстрашного солдата удачи. Пусть встречные девчонки от перевозбуждения мороженым подавятся!

Одного такого рейнджера военный патруль принял прямо на автобусной остановке. В хэбэ, пилотке и кроссовках (не пиздовать же по жаре в сапогах). Бедолагу, конечно, в конце концов, вызволили и вернули на кафедру. Но с тех пор он почему-то не только своевременно переодевался, но и передвигался по территории строевым шагом, на занятиях докладывал громко и чётко, а в вопросах разного рода дежурств и субботников всегда был в первых рядах. Видимо, военные генетики ему успели что-то вколоть.

Самый коварный элемент бесхитростного обмундирования – подворотничок. Этот маленький беленький кусочек мщения. С его помощью военные пытались сломить волю свободолюбивых студентов. Нет, чтобы выдать комплект одноразовых подворотничков на липучках. Куда там. Один на рыло. Гимнастёрку следовало вечером забирать в общагу, отпарывать подворотничок, стирать его, сушить, а потом пришивать обратно. Офицеры-наставники прощали нам многое: незастёгнутый крючок, плохо начищенные сапоги и бляху, значки с голыми бабами, дерзость, тупость и даже опоздания. Но залёты с подворотничками не прощались никогда! Это было каким-то нерушимым табу. Припёрся на сборы без подворотничка? Примастрячил вместо него полоску ватмана? Три наряда вне очереди, сука! В смысле, «идите домой, товарищ курсант, вам будет засчитан пропуск занятия».

Теория

Занятия в аудиториях отличались от «досборных» лишь наличием сапог. По причине лета и жары лишь сильнее хотелось спать. Что чаще всего и делали (офицеры тоже не ослики – пахать с утра до вечера в свободной демократичной стране). В незанятое сном время имитировали изучение уставов и состав мотострелковых соединений армии США. Последнее почему-то – с особым грифом секретности. Видимо, вероятный противник не должен был узнать, что мы всё про него знаем.

Кому не спалось – рубились в «тыщу», «покер» или мужской самодельный вариант «монополии» (с блэкджеком и шлюхами). Иногда в аудиторию заходил бывалый подпол, любящий порассуждать об офицерской чести и достоинстве, «которые следовало выработать и сохранить, несмотря на творящийся в стране бардак». В качестве отрицательного примера приводил одного нехорошего офицера, которого зимой солдаты возили на службу и обратно на санках. Мы, помнится, решили, что он негодяя, опозорившего мундир, таки пристрелил. И теперь вот изливает нам душу, пытается ужиться с совестью.

Этот же подполковник всё время укорял нас за Ганса Йогана. Как, я ещё не упоминал о Гансе Йогане?

Учился с нами Серёга, родом из Кемерово. С виду – конкретный карикатурный немецкий оккупант. В общем, как только нам выдали обмундирование, он закатал рукава гимнастёрки и натянул на голову вывернутую наизнанку пилотку. «Глядите – Ганс Йоган!» – выкрикнул кто-то. Все обернулись… Когда через полчаса перестали ржать и немного успокоились, Серёга понял, что от нового погоняла избавиться будет очень непросто.

В общем, подполковнику Серёгина кликуха не понравилась. Употреблять её в отношении боевого товарища он запрещал и сильно ругался, когда у кого-то случайно вырывалось.

Практика

Чтобы у курсантов не нарушался кислотно-щелочной баланс, после обеда (а иногда – до него) нас выгуливали. То на физпо (та же институтская физра, но только кирзачи вместо кед). То на полигон…

Курсанты сдают норматив по метанию гранат. Мы уже отбросались и забрались на фасад, предназначенный для отработки «штурма здания». Под фасадом уютно расположились офицеры. Перед ними накрытая поляна – скатерть с разнообразными закусками и напитками. Гранаты взрываются, а офицеры кушают под чарующие звуки разрывов. Между нами и рубежом метания стоит домик с крышей из шифера. В домике, согласно технике безопасности, ждут своей очереди курсанты (мало ли – вдруг, граната рванёт ближе, чем положено).

Идея напрашивается сама собой. Зачерпываю полную пригоршню гальки, валяющейся под ногами. Жду, когда бросят очередную гранату. Стрельнул запал, небольшая пауза… швыряю камни в сторону домика…

Раздаётся взрыв, и вдруг… «осколки» застучали по шиферной крыше! Домик зашевелился и загудел, как растревоженный улей. Взрыв, по крыше снова стучит. Во время очередной паузы из домика выскакивает курсант и, прикрывая пилотку руками, зигзагами мчится прочь. Один из кушающих офицеров флегматично взирает на это дело, потом задирает голову в нашу сторону, сопоставляет, дико ржёт и кричит вслед улепётывающему курсанту: «Тебя же подъебали!».

На территории кафедры нашли своё последнее пристанище «динозавры» – аккуратно покрашенные ЗИЛы с мемориальными табличками: «Вода слита, аккумулятор снят». Ездить они, конечно, давно не могли. Но зато в их будках, напичканных разнообразным оборудованием, можно было просиживать часами, силясь запустить какой-нибудь дизель-генератор 1957-го года выпуска. И ведь запускали! После шоу в будке автомашину следовало поставить обратно на «чурки» при помощи домкрата.

Отрабатываем работу с автокраном. Вместо ракеты поднимаем и опускаем пустое ведро. Задача – водрузить его на пенёк. Следующий курсант – снимает. И т.д. Но вот, офицер-куратор отлучается покатать шары в бильярдной. Пришло время позабавиться и нам…

В уголке, прислонившись к металлическому контейнеру, тихо посапывает Костя по прозвищу «Ляг-поспи-и-всё-пройдёт» – его любимая поговорка на любой случай. Прозвали его так неспроста. Спал он везде и всегда. А если не спал, то понуро брёл с красными разводами на лице (отлежал на чём-то неудобном), чтобы устроиться неприметнее и снова уснуть. Однажды умудрился уснуть за столом у препода на зачёте, пока тот выходил покурить.

Так вот, Костя спит, служба идёт, кран работает. Задача – поставить ведро Косте аккуратно на колени. Потом снять. Пока получается. Но вот идёт офицер. Шухер! Рука крановщика дёргается, стрела движется с недопустимой амплитудой. От возгласа «шухер» Костик вздрагивает (уставший, но чуткий), открывает глаза и улыбается, имитируя участие в процессе… и через секунду получает по еблищу ведром со всей дури.

Но самое интересное начиналось, когда нас посвящали в таинство нашей военной специальности…

Противовоздушный интерфейс

В случае войны (хотя, какая могла быть война в 92-ом – одни любящие нас демократические друзья вокруг) наша задача сводилась к тумблерам, разъёмам и индикаторам. Нажал кнопку – самолёт противника упал. Нажал вторую – снова полетел. Поначалу ящики с переключателями, громоздящиеся на стендах и в будках дремлющих «зилов», внушали ужас. А уж надписи возле тумблеров… Например, переключатель «лето – зима». Но следовало это все не только выучить, но и испытать в условиях, приближённых к боевым.

Тестирование «изделия». Пацаны сидят в будке на улице. Я сижу в боксе возле ракеты, закреплённой на специальном «верстаке». От ракеты в будку тянутся провода. Пацаны кричат мне команды: «Качать ракету», «Вращать ракету», «Плющить ракету». Рядом с ними грохочет дизель, а потому разговариваем мы не совсем привычным способом. Нет, не посредством аналофона. Через гланды. Ну, то есть к шее говорящего прижимается датчик, улавливающий вибрацию голосовых связок. Поэтому тембр голоса в наушниках у всех одинаковый, кто именно говорит – хрен проссышь.

Ну, и где-то на двадцать третьем «вращать ракету» мне это всё так осточертело, что я решил развеяться:

– Вращать ракету!
– Может, поизвращать ещё?
– Не понял! Качать ракету!
– Залупой своей покачай!
– Совсем нюх потеряли, товарищ курсант?!
(ага, на понт, типа, решили взять, придурки)
– Да идите-ка вы нахуй!

В общем, сижу, крою боевых товарищей, на чём свет стоит, распаляюсь, придумываю наиболее изощрённые нецензурные конструкции…

– Курсант Оазинеро! – раздаётся за спиной голос нашего курирующего майора.

«Ну, вот и всё», – срываю наушники, вытягиваюсь по стойке смирно.

– В войсках я бы, конечно, сейчас позвал сюда сержанта, – объясняет майор перспективы, которых я лишён. – Я в будке только что сидел! Это уже слишком!

В общем, огрёб я тогда по самое нехочу – плац подметал после уроков.

Военный IQ

Я вижу, что это фотоотражатель. Почему не покрашен?
(из старого анекдота)

Последний день сборов. Сдаём экзамены по уставам, тактике, матчасти. По памяти щёлкаем тумблерами на учебном стенде. По окончании экзаменов заполняем анкеты. Щедро дописываем друг другу всякую ерунду в незаполненные графы. Кто-то в пункте «Спорт» указал: «Упражнения на перекладине». Дописываем: «И на коне». Кому-то в семейное положение заносим: «Два раза в неделю». И так далее. Анкеты сдаём.

Анкетный накал ощущается чуть позже. Время от времени забегают офицеры с каверзными уточнениями: «Сидоров, вы на самом деле бобслеем занимаетесь?». Сидоров багровеет и ищет глазами суку, которая знает о нём больше его самого. Приходящие офицеры всё менее трезвы (последний день всё-таки).

Заходит наш подполковник-моралист (ну, который брал с нас обещание дорожить офицерской честью). Он слегка пошатывается и улыбается, что для него нехарактерно. В руках его – чья-то анкета. Оглядывая взвод, он замечает Серёгу из Кемерово, подходит, по-отечески приобнимает и спрашивает, глядя в бумажку: «Ганс Йоган, и ты, что ли, русский?»

Объявлены результаты экзаменов. Сдали почти все. Тем, у кого плохо с памятью, предстояло последнее задание – покрасить пол в коридоре. Зелёной краской, естественно. Аудитория, в которой мы всё сдавали, находилась в самом конце этого самого коридора. Парни-штрафники догадались, что ждать, пока все свалят, а потом красить – это ж до утра. Поэтому проявили смекалку и пол, таки, покрасили заранее. Но! Оставили прямо посредине узенькую тропинку. Молодцы!

Мы, конечно, по тропинке прошли. Нет – пролетели над ней. Ведь всё закончилось. Каникулы продолжались. Лето, дом, водка, девки.

Мы ушли, а офицеры остались. У них тоже было лето и водка. Много водки. А дома – офицерские жёны. Какой смысл спешить? А «штрафбат» ждал, когда господа офицеры закончат «подводить итоги сборов», чтобы закрасить уже грёбаную тропинку. Зря они сделали её такой узкой…

То, что на следующий день зелёные отпечатки офицерских ботинок петляли по всей кафедре, было не так удивительно. Гораздо забавнее было людям, обнаружившим их на дверях и стенах. Но больше всех радовался заведующий кафедрой – зелёный след отпечатался аккуратно на его столе.

Читать другие части цикла Хроники Томского Политеха