Глава 1. Собственно, биохимическая

Два первых институтских года пролетели, как один день. Мы освоились, заматерели, постепенно начали входить во вкус. А почему нет? Учились мы в одном из самых престижных ВУЗов города; нас уважали; девчонки в барах, услышав слово "медик", мгновенно слабели в коленках и были готовы на всё; к получаемой стипендии добавлялась солидная прибавка в виде санитарской зарплаты. Даже наша районная шпана, не брезговавшая вытряхнуть карманы у проходящих мимо юношей приличного вида, стала нас уважать, называть лепилами и больше не обижала. О чём ещё можно было мечтать?

Но вот, на безоблачном ранее горизонте появилась весьма солидная грозовая туча.

Ближе к окончанию второго курса, у меня впервые в жизни появились проблемы с учёбой. До этого у меня всё получалось легко и просто, школу я закончил без единой четвёрки, но, по каким-то тогдашним странным законам, медаль не получил, якобы из-за того, что были четвёрки в четверти в восьмом классе.

В институте поначалу тоже всё было нормально, я хорошо учился, занимался спортом, заведовал отделом в нашей институтской газете, параллельно осваивал азы журналистики на рабфаке нашей областной газеты "Волга", одно время состоял даже в комитете комсомола института, но вовремя одумался. Играл я и в нашем институтском театре пантомимы. Всё это, не считая весьма активной личной жизни. Но погубила меня почему-то именно пантомима, которой я, кстати, уделял меньше всего внимания.

Как-то, по весне, отправили нас с концертами по подшефным колхозам – поднимать настроение селян перед посевной. Обычно, в такой ситуации нас прикрывал декан факультета общественных профессий (ФОП) товарищ Зуммеров, который объяснял негодующим из-за наших пропусков преподавателям, что студенты тоже имеют право заниматься общественной жизнью.

Ах, товарищ Зуммеров, товарищ Зуммеров! Это была живая легенда нашего института. Крошечный, толстенький еврей с огромным носом, он по вечерам горделиво выгуливал возле института свою великолепную колли, большую, кстати, редкость по тем временам.

Каждый студент, хотя бы раз накропавший стишок в нашу стенгазету, или вышедший в массовке на сцену, или, тем паче, обучавшийся на одном из отделений ФОПа, мог без колебаний обратиться к нему за помощью по поводу пропуска, или несданного зачёта. Словно наседка, спасающая цыплят от коршуна, нёсся Зуммеров на нужную кафедру, и, пользуясь своим непререкаемым авторитетом, быстро разводил неразумного ассистента.

– Вы, что, таки не понимаете, что ребёнок не спит ночей, спасая честь родного института? Вы, что, не знаете, что на конкурсе СТЭМов в Мухосранске он взял почётное третье место в категории "Лучший актёр седьмого плана"?

Всё это произносилось с непередаваемой интонацией и ярко выраженным еврейским акцентом. Обычно, редко кто мог устоять против его напора. Все мы, скромные деятели нашей весьма сомнительной культуры, его любили и уважали.

Помню, на одной из лекций ко мне подсел наш признанный курсовой поэт, Сергей П., автор бессмертных строк:

Питекантроп один другому
Вдул толстый член по саму грудь,
Так, что ни пёрнуть, ни вздохнуть.
Не выходи, дружок из дому!

Он прознал, что я тоже балуюсь стихотворчеством, и предложив мне сыграть в буриме, написал первую строчку:

Весна шумит в своих страстях…

На что я, мгновенно и без тени колебаний, продолжил:

Шумит и в голове, и в жопе,
И реет, точно алый стяг,
Товарищ Зуммеров на ФОПе.

Это так потрясло Сергея, что с тех пор мы стали друзьями, а я занял почётное место в пантеоне наших доморощенных бардов.

Но беда пришла, откуда не ждали. На семинаре по биохимии, ассистент кафедры, не найдя меня в числе присутствующих, спросила: «А где у нас Свинопотам?»

На что мои добрые одногруппники радостно поведали ей, что я даю гастроль в отдалённых уголках нашей необъятной области.

Почему-то это привело её в дикую ярость. Не знаю, почему – ведь раньше у нас были вполне нормальные отношения, химию я знал и любил, принимал участие в олимпиадах, в школе был старостой химического кружка. Но вот как-то пробежала между нами чёрная кошка… Сейчас-то я понимаю причину ухудшения отношений: она была мужеподобная грубая дама далеко за сорок, не замужем, курящая, похоже, выпивающая, жизнь её, судя по всему, явно не удалась. А я был юный раздолбай, всё у меня было хорошо, я был строен и хорош собою, носил тёртые джинсы, волосы ниже плеч, по тогдашней хипповской моде, и пользовался бешеным успехом у девочек. Впереди у меня была целая жизнь, полная приятных открытий. Всё это, естественно, не могло не взбесить нашу метрессу, а тут ещё я предпочёл её обожаемой биохимии какую-то сомнительную гастроль…

Наказание было неизбежно, и оно не заставило себя долго ждать. Вернувшись с гастролей, я быстро отработал почти все пропуски, получил зачёты, и начал готовиться к сессии. Меньше всего я волновался за биохимию, которую, повторюсь, хорошо знал. Но вот тут-то меня и настигла неожиданная проблема. Наша биохимичка наотрез отказалась принимать отработки в зачётную неделю, ссылаясь на какие-то свои личные проблемы. А когда её проблемы кончились, у нас уже началась собственно, сессия. Но и это меня не насторожило, пока, не придя на кафедру биохимии, чтобы быстро отработать два ничтожных пропуска и получить допуск к экзаменам, я с изумлением не узнал, что у меня, оказывается, очень серьёзные проблемы. Глядя мне в глаза, биомизантропка с садистской улыбкой поведала, что я должен сдать ей ВЕСЬ курс биохимии за год, чтобы получить зачёт, и быть допущенным к экзамену. Естественно, меня это не могло не шокировать, я пытался апеллировать к её совести, к чувству разума, но она была неумолима.

Если я хочу кривляться и лицедействовать, заявила она, то должен поменять ВУЗ, а если хочу стать врачом, то должен пойти на её условия. Что было делать? Засланный мною доцент Зуммеров, наверное, впервые в жизни оказался бессилен. Староста группы, предложивший даме, от моего имени материальные блага, был с позором изгнан из кабинета. Что оставалось делать? Только пойти на её условия.

И вот тут-то для меня и начался настоящий кошмар. Каждый день, придя на кафедру биохимии, я терпеливо дожидался свою мучительницу, которая, кстати, не утруждала себя пунктуальностью, после чего наизусть(!) рассказывал ей содержание одной главы учебника биохимии. Затем я шёл домой, чтобы выучить наизусть очередную главу, а завтра всё начиналось сначала. Если учесть, что параллельно с этим я готовился и сдавал экзамены по другим предметам, то я думаю, что вы понимаете всю степень моего отчаяния. Но я был молод, целеустремлён, отличался очень хорошей памятью и смог одолеть все препоны судьбы.

Наконец, весь учебник был мною вызубрен и сдан, зачёт мне с кривой ухмылкой был поставлен, и я смог, наконец, относительно спокойно вздохнуть. До конца сессии оставалось два дня, сдавать оставалось два экзамена: собственно, биохимию, которую я знал уже просто наизусть, и научный атеизм, сдача которого была простой формальностью, как впрочем, и большинства других общественных наук. В нашем институте с этим, к счастью, было относительно просто – нужно было только не пропускать лекции и семинары, писать конспекты, и зачёты с экзаменами сдавались как-то сами собой.

Сбегав в деканат и поставив допуск, я договорился на обеих кафедрах о дне и времени сдачи и немного расслабился, как выяснилось позже, преждевременно. Меня не насторожил тот факт, что оба экзамена я должен был сдавать в один день (такое и раньше бывало) – вопрос был в том, что это был последний день сессии.

И вот он настал, этот последний и решающий день. На скорую руку, пробежав столь знакомую мне биохимию, и совершенно не заботясь об атеизме, я позавтракал, побрил свой нежный и редкий пушок на щеках и со спокойной совестью отправился в институт. Первой я сдавал, естественно, биохимию. Возле дверей в кабинет, где должна была проходить сдача экзамена, уже столпились наши двоечники и прогульщики. Увидев меня в своих рядах, они, естественно, слегка охуели и начали проявлять несвойственное им ранее панибратство. Поставив брезгливо-холодным взглядом на место весь этот придонный планктон и проигнорировав их робкие попытки приветствия, я первым зашёл в аудиторию. Там сидела одинокая, хорошо знакомая мне лаборантка, которая, зная мою печальную историю, относилась ко мне c сочувствием.

– Бери билет, садись, профессор сейчас придёт,– сказала она громко.
– Если плохо знаешь, можешь взять другой билет, – уже на ухо шепнула мне она.

Но билет я знал просто великолепно, поэтому менять ничего не стал, сел за стол, быстро исписал два листа химическими формулами и стал с нетерпением дожидаться профессора – мне ведь нужно было сдавать сегодня ещё один экзамен. И вот в дверях показалась заведующая кафедрой, я принял низкий старт, готовясь рвануть, чтобы успеть сдать первым, но вдруг… За спиной профессора я с удивлением и ужасом вдруг увидел столь ненавистное мне радостное лицо моего преподавателя.

«Она же не принимает экзамены!» - успел только подумать я, но услышал роковые слова:

– Да вот и он сам, этот студент, да, да, вон тот, лохматый.
– Ладно, милая, берите своего студента, а то что-то я устала с этими пересдачами.

Вот тут-то я и узнал всю степень женского коварства. Это, не хочу плохо выражаться о женщине, страшное существо, с широкой многообещающей улыбкой людоеда, села за свободный стол и игривым жестом пригласила меня присоединиться к ней. Я уже догадался, что меня ждёт, и обречённо вздохнув, поплелся навстречу своей несчастливой судьбе. Целых два часа эта садистка гоняла меня по самым дебрям своей сложной науки, за это время экзамен успели сдать (или не сдать, в зависимости от везения) добрый десяток студентов.

Наконец, профессору надоело лицезреть мою несчастную физиономию, на которой большими буквами был написан призыв о помощи, да и студенты у неё уже стали заканчиваться.

– Милая, Вы там не слишком увлеклись? Может Вам помочь? Давайте, я побеседую с товарищем, если уж там такой сложный случай.

Отдать меня в руки профессора – значило всенародно выявить весьма приличный уровень моих знаний. Этого она, естественно, допустить не могла, поэтому, театрально вздохнув и немного поломавшись для виду, моя мучительница взяла в руки зачётку, поставила в ней большую жирную тройку и, уже вставая, злобно прошипела:

– А ведь мог бы пять получить!

После чего молча вышла из аудитории.

Меньше всего тогда меня волновали упущенные возможности – меня ждал атеизм, поэтому шепча про себя проклятия и недобрые пожелания, я стремглав понёсся в другой корпус, где располагались кафедры общественных наук.

Увы, мне не помогла вся моя прыть, и прибежав на кафедру, я с ужасом увидел на двери солидный амбарный замок. Пересдача экзаменов уже закончилась, и кафедра была закрыта до следующего семестра.

К такому повороту событий я был явно не готов, внутри у меня всё опустилось, я сел на ступени и предался отчаянию. В самом страшном сне, в самом кошмарном бреду я не мог представить себе, что когда-нибудь не смогу сдать экзамен. Я даже не представлял себе, что нужно делать в такой ситуации, к кому идти, что говорить. Меня не пугала внезапно ставшая реальной перспектива службы в армии – я не знал, что скажу родителям, которые были не в курсе моих дел, и думать не могли, что у их умницы сына могут быть проблемы в институте. К великому моему сожалению, сидеть вечно на ступенях лестницы было нельзя, поэтому я встал, отряхнулся и медленно побрёл в деканат. Мне всё уже было безразлично…

Придя в деканат, я с внутренним содроганием подошёл к двери декана лечебного факультета Рустама Измайловича Асфандиярова, собрал всё своё мужество и постучался. Из-за двери послышалось решительное: "Войдите!"

И я вошёл. Наверное, я был очень бледен и плохо выглядел, потому что декан сразу предложил мне сесть и выпить воды, после чего заботливо спросил, что у меня случилось.

Я не стал вдаваться в подробности моих биохимических приключений, вкратце прояснил ситуацию, и терзаемый внутренними сомнениями, спросил, что мне делать, и что теперь со мной будет. Декан тяжко задумался.

Человек он, в сущности, был неплохой, только очень строгий и правильный. Прекрасно помню, как он отправил меня с первой в моей жизни лекции в парикмахерскую стричься. А уж сказанные им при этом слова просто вошли в поговорку, которая преследовала меня до самого окончания института:

– Молодой человек, Вы ничего не перепутали? Вы точно поступали в мединститут, а не в духовную семинарию?

Вообще о моей борьбе за длинные волосы с представителями разных кафедр, а, особенно, военной, можно писать отдельную книгу. И Гитлеру с его "Майн Кампф" ловить там явно будет нечего. Но в самый первый свой день в институте, я естественно, спорить не стал, пошёл и подстригся.

После этого пути наши изредка пересекались, но конфликтов между нами не было, поэтому я потихоньку начал приходить в себя. То, что он сразу не попёр меня в канцелярию, забирать документы, не стал грозить армией и вызывать родителей, было уже хорошим признаком.

Наконец, лицо его прояснилось, он лукаво улыбнулся, и спросил меня, как я планировал провести лето. На это я честно ему ответил, что у нас уже куплены билеты в Батуми, и вся семья с нетерпением ждёт окончания моей сессии.

Декан ещё раз усмехнулся и сообщил, что о Батуми я могу забыть – по крайней мере, на это лето, а поеду я в стройотряд, в город Ахтубинск, на консервный завод. И если я там хорошо поработаю и привезу положительные отзывы, то он, декан, лично отведёт меня за руку на кафедру научного атеизма и попросит принять экзамен. Насчёт "лично" и "за руку" – это, конечно, была милая шутка, но, как я уже писал выше, экзамена этого я совершенно не боялся, мне нужен был только допуск на пересдачу.

Ехать нужно было уже сегодня вечером, я вздохнул и поплёлся домой – объясняться с родителями и собирать вещи.

Читать следующую главу (2)…