Совсем не так, как повара :о))

Так получилось, что я радист, и станция моя была в кунге. Только машина была, как Аврора – на вечном дежурстве, ибо запчасти из дрыгателя путем каннибализма давно перекочевали на другую машину. Разок нам объявили выезд на запасные позиции, но даже за три дня сумели реанимировать только три кунга из семи имеющихся, поэтому радист поехал с "заплечной" рацией вместе с РЛС, потом открытым каналом передавал инфу на нашу станцию, а мы уже по закрытым каналам сливали ее АСУшникам. В общем, то еще самотыкство. Но это к делу касательства не имеет. А имеет вот что…

Наши машины стояли на отшибе позиции рядком, накрытые одной масксетью: моя радиостанция, рядом мертвый дизель, а следом релейка с двумя направленными на батальон лопухами антенн. Релейка была сцуко опасная – после подачи "высокого" она работала как огромная микроволновка совершенно убойной мощности. Говорят, если под работающими лопухами кинуть кошку, то кошка убегает, а через пять минут склеивает когти, и шерсть с нее облазит при касании. Правда, кто так испытывал действие луча, мы так и не узнали – все говорили, что это истинно, и что им рассказывал об эксперименте тот, кто его лично проводил. Вот только имя этого экспериментатора история не сохранила. Но проверять на себе никто не хотел.

Случилась в ту пору суровая зима, снегу по эти самые на продуваемом месте, а так – по грудь. Сижу я на ночном дежурстве, слушаю Голос Америки и прочие необходимые радисту станции. Сева-Сева-Новгородцев-город-лондон-би-би-сииии!!!! Не скучаю, в общем. И тут желудок неожиданно подал голос. Мля! Ой, зря я обтрескался гостинцев из распотрошенной посылки напарника! Ой, зря!

Несколько минут я честно боролся с позывами. В общем-то, в таких случаях положено кричать оперативному дежурному, чтобы он вызвал сменщика. Но представить себе, что скажет Серый, когда его ночью выдернут из теплой постели в провонявшей газами и бормочущей во сне казармы, чтобы удовлетворить мои естественные нужды – у меня словарный запас не позволяет.

Когда страдания стали вовсе невыносимыми, я решился. Приоткрыл дверь так, чтобы свет со станции не виден был в расположении, и прибавил громкости приемника. Не того, что из Лондона вещал, а того, что сигналы с полка и батальона принимал. В тихом ночном таежном воздухе далеко разносились загадочные стоны и хрипы мирового эфира. Пробежал по мосточкам к релейке – она смотрела бортом к лесу – лихорадочно вытоптал пятачок 50 на 50, чтоб только примоститься, и присел, побулькивая содержимым кишечника.

Редкие колючие снежинки, поднятые ветерком с белоснежного вологодского поля, покалывали мою юную солдатскую задницу и таяли от стыда, поняв, куда приземлились. Но блаженное выражение морды лица понемногу сползало: то ли нестандартность ситуации мешала, то ли нервное ожидание сигнала "четыре единицы" закрепощало сфинктер, но, что называется – не идет. Хотя хочется невообразимо. Я еще немного покряхтел, устраиваясь поудобнее.

Жизнь шла своим чередом. Я пыжился. ГГС на станциях ожила, возвещая о включении РЛС на "график". Загудели электромоторы, вливая жизнь в окоченевшие локаторы. Сухо щелкнул выключатель, которым релейщик Нурик Дурдыев оживил питание "Торфов", своими чебурашечьими ушами нависших надо мной. Негромкое жужжание возвестило о начале процесса включения станции…

От включения до подачи "высокого" на Торфы было 4 минуты. У меня еще было время. Я уперся взглядом в светящиеся фосфором стрелки командирских. 2 минуты. Полторы. Одна. 30 секунд. Пора валить, понял я. Поднялся. И начал валить. Ой, как я начал валить! Наверное, прямая кишка в приседе изогнулась, а теперь выпрямилась окончательно и освободила дорогу тому, что в ней хранилось.

Меня едва не подняло реактивной струей над поверхностью планеты. Твою мать! – взвыл я, судорожно пытаясь усилием сфинктера перекрыть кран. Какое там!

И тут раздался еще один щелчок, и подвывание движков релейки резко изменило тональность. Мляяяяять! Подали высокое! Я уже физически чувствовал, как начинают выпадать мои волосы, первыми почему-то полезли волосы на пятой точке. Как обожравшийся мухоморов якутский шаман, я завертелся волчком с нечленораздельными криками, и ломанулся в сторону от убийственных лучей смерти, испускаемых релейной станцией. Куда угодно! В сугроб! Лишь бы подальше от этого ужаса!

Ага! Вы когда-нибудь бегали по сугробам глубиной выше пояса со спущенными штанами при морозе далеко за 20 градусов?

В спину меня подталкивал ужас потерять мужскую силу от лучей Торфов и неослабевающая реактивная тяга. Как ледокол Сибирь взламывал я наст незащищенными голыми ляжками и тем, что между ними росло, оставляя за собой легко читаемый любым охотником след. Только метрах в тридцати я остановился, быстро употребил по назначению обрывок газеты "Красная звезда", и попытался натянуть штаны. На мой вой откликнулись волки со всей вологодской области – штаны были полны мерзлого рассыпчатого снега…

– Слышь, говорят, ночью к Торфам шатун приходил! – оповестил меня Серега, когда пришел на смену. – В сугробе такой окоп пропахал, от самого леса. Да видать пуганули его чем-то – у него медвежья болезнь случилась, всю дорожку за собой изгваздал. Старлей Беляев хочет на охоту за ним идти, говорит, если раз пришел – повадится дальше ходить. Часовые теперь боятся на пост заступать.

Во всей роте этого медведя не боялся я один. Я ему сочувствовал. Теперь я знал, каково это – гадить зимой в сугробе, да еще на бегу.